Искусство утраты: межпоколенческие травмы в фокусе современного кинематографа

Кинематограф 2025-го отмечен возвращением к большой психологической драме – жанру, в котором актерская игра становится инструментом для глубокого разговора о человеке. В центре внимания оказались сюжеты о межпоколенческих травмах, утратах и поиске примирения через искусство. Современная культура все больше стремится к осознанию не только настоящего опыта, но и отголосков минувшего, и кино здесь не исключение. Экран становится безопасным пространством для встречи с «призраками прошлого», превращая их в активных участников повествования. Мы попросили Елену Лю, нашего колумниста и практикующего психолога, разобрать, как современные режиссеры используют язык кино для исследования травматических семейных сценариев.

«Звук падения» немецкой режиссерки Маши Шилински – один из самых неоднозначных и обсуждаемых фильмов Каннского фестиваля. На мой взгляд, это психологически точная иллюстрация возникновения и трансляции межпоколенческой травмы. В основе сюжета – жизнь нескольких семей на ферме в Альтмарке, показанная глазами девочек-подростков. Альма живет в начале Первой мировой войны, Эрика – в преддверии Второй мировой, Ангелика взрослеет в 1980-х, а Ленка и Нелли – в наши дни. Персонажи разных эпох связаны больше метафорически, чем кровно, а исторические потрясения – войны и политические кризисы – остаются за кадром, напоминая о себе лишь тревожным фоновым шумом.

Режиссерка Маша Шилински, обладательница Приза жюри Каннского кинофестиваля, май 2025 года

Картина Шилински не предлагает линейного повествования и избегает прямых объяснений. Фрагменты разных эпох сменяют друг друга подобно флешбэкам. Переплетая разделенные временем эпизоды и рифмуя их посредством сквозных образов, режиссерка совершает работу памяти, недоступную самим участницам сюжета. Нелинейность у Шилински – это также способ визуализировать фрагментированное сознание человека, живущего внутри травмы. Эстетика старой фотографии делает кадр застывшим и обесцвеченным, фиксируя состояние меланхолического ступора, когда психика остается запертой в моменте утраты. 

Особое внимание уделено похоронным ритуалам и фотографиям post-mortem, на которых живые и недавно умершие люди изображались вместе. Прощальные обряды механистичны, в них нет ни слез, ни утешения. Персонажи выполняют их так, словно это рутинная работа на ферме. Чувственному переживанию не находится места. Насилие становится «производственной травмой», душевное страдание – «фантомной болью», смерть – банальностью. Подчинение физиологии требованиям семейного культа позволяет создавать видимость жизни, которая важнее самой жизни.  

Фотография post-mortem. Кадр из фильма «Звук падения»

Семилетняя любознательная Альма (Ханна Хект) – ключевая фигура картины. Она живет в 1910-х, когда индивидуальность ребенка, а тем более девочки, не берется в расчет. Именно ее глазами – через замочные скважины или с веток деревьев – мы наблюдаем за фермой. Альма – молчаливая свидетельница жестокости как порядка вещей. Способность называть страшные и непонятные ребенку события делегируется зрителю: увечье старшего брата родителями как «спасение» от фронта, гистерэктомия служанок ради «удобства» мужчин, продажа сестры в счет уплаты долга.

Мать Альмы эмоционально безжизненна и существует лишь как функция поддержания порядка. Дети гадают, кого из них она любит, лишь по тому, сколько раз та моргнет за столом. Отчуждение пронзает все временные пласты: подростки узнают о мире взрослых из случайно подслушанного, а их собственные чувства попадают в слепую зону старших. Не сумев оплакать утрату одной из дочерей, мать превратила свое горе в пустоту, в которую Альма как «замещающий ребенок» вынуждена встраиваться. Девочка носит имя и платья умершей сестры и с точностью копирует ее позу на посмертном фото – это попытка проявить себя там, где ценность имеет лишь то, что уже утрачено. Феномен невидимости объединяет всех девочек Альтмарка, делая их судьбы похожими. Молчание здесь – инструмент выживания женщины, не способной озвучить свою боль. Если травма – это падение, то молчание – его звук. 

Кадр из фильма «Звук падения»

Смерть в сознании юных героинь перестает быть трагедией и становится единственным «настоящим» событием. Фантазии Нелли (Зоя Байер) о собственном конце – такая же попытка преодолеть стену материнского безразличия, как для Альмы – подражание мертвой сестре. Обе используют исчезновение как парадоксальный способ стать замеченными. Старшие девочки решают эту проблему еще радикальнее: их развивающаяся сексуальность тесно связана с болью и саморазрушением. Тело оказывается тем местом, где утрата может проявить себя в полную силу. Эрику (Леа Дригда) привлекает увечье дяди Фрица – его шрамы становятся ее «эрогенной зоной». Ангелика (Лена Урзендовски) бегает босиком по стерне, раня стопы, а затем подсчитывает порезы, словно для нее это отметины жизни. Она опасно приближается к границе табуированных отношений, уничтожая себя изнутри.  

Лена Урзендовски в роли Ангелики. Кадр из фильма «Звук падения»

Несмотря на все психологические и физиологические ужасы, картина Шилински прекрасна. Ее эстетика буквально гипнотизирует, надолго не отпуская зрителя, побуждая его видеть, чувствовать и связывать смыслы там, где у самих героинь зияет пустота. «Звук падения» – замечательная попытка репрезентировать процесс утраты в реальном времени. Это еще не исцеление, но уже шаг от смерти к жизни. Финальный эпизод с Нелли, готовящейся к прыжку с крыши сарая, внезапно прерывается, и вместо падения мы видим картину жатвы – символ трудной жизни и неизбежного конца. Кадр снова напоминает пожелтевшее от времени фото. Альма идет по полю, и воздушный вихрь медленно поднимает ее вверх. Изображение блекнет, и мы с грустью провожаем этот утраченный и ветром оплаканный призрак. 

Ханна Хект в роли Альмы. Кадр из фильма «Звук падения»

Фильм норвежского режиссера Йоакима Триера «Сентиментальная ценность» – лауреат Гран-при Каннского кинофестиваля – сосредоточен на травмах женщин разных поколений одной семьи. Это одна из тех картин, которые уже с первых кадров вызывают смешанное ощущение теплоты и грусти, будто наблюдаешь не за чужой жизнью, а за собственными воспоминаниями. Танец теней на стенах, видавшая виды мебель, дыра в деревянном заборе, через которую можно незаметно уйти или вернуться. Обрывки родительских разговоров – напряженные, тревожные; громко хлопающая дверь и глухая тишина, запирающая в себе всю ту боль утрат, которую невозможно выразить вслух.

В основе сюжета – жизнь двух сестер, переосмысливающих сложные отношения с отцом, оставившим семью ради карьеры и внезапно появившимся в жизни дочерей в день похорон их матери. Дом, в котором происходят основные события, подобен живому персонажу, молчаливо разделяющему судьбу своих обитателей. Покосившийся, надломленный, на протяжении нескольких десятилетий он хранит фактуру истории. Трещины на его стенах соседствуют с отметками роста взрослеющих детей. Каждый предмет обстановки – застывшая память. Дом напоминает о хрупкости и амбивалентности семейных уз: то, что служит убежищем и опорой, может стать причиной душевных ран. 

Старый дом – один из персонажей фильма «Сентиментальная ценность»

Старшая сестра Нора – центральный персонаж картины. Она театральная актриса, но не слишком успешная. Жизнь дается ей нелегко: с детства она ощущает себя брошенной и одинокой. В самом начале фильма, когда перед выходом на сцену Нору охватывает паника, мы можем принять ее за человека слишком нервного и слабого. Но уже первая реплика обнаруживает яростную силу жаждущей справедливости Медеи, и мы догадываемся, что это не только сценический образ. За пафосом театральных монологов скрывается хрупкость женщины, которая так и не научилась доверять миру. Гнев для Норы – форма защиты от одиночества, способ заявить о своем праве быть увиденной и услышанной. Он спасает ее психику от распада, но создает непреодолимую преграду для близких отношений и становится причиной еще большего отчаяния. 

Сестры Нора (Ренате Реинсве) и Агнес (Инга Ибсдоттер Лиллеас). Кадр из фильма «Сентиментальная ценность»

Ярость Норы хорошо слышит тот, кому она изначально предназначается. Старик Борг хоть и ужасный отец, но при этом гениальный режиссер. Он не умеет раскаиваться и просить прощения, но пишет замечательный сценарий для будущего фильма, в котором семейные травмы превращаются в жизненную историю, а ярость – в молитву. В сценарии отражена трагическая судьба его матери и его собственная: в семилетнем возрасте в день национального праздника Густав вернулся домой за флагом и застал мать за изготовлением петли из бельевой веревки. Всю жизнь он пытается понять, о чем думала мать в последние минуты жизни, какие чувства подвигли ее принять непоправимое решение. Борг пишет проникновенный монолог, в котором женщина в момент отчаяния говорит Богу о своем одиночестве и утрате надежды, и предлагает Норе сыграть эту роль. Он не знает о том, что дочь и сама пыталась свести счеты с жизнью, но интуитивно понимает: принятие отчаяния – единственный путь к освобождению от передающейся из поколения в поколение внутренней боли. 

Стеллан Скарсгард в роли Густава Борга. Кадр из фильма «Сентиментальная ценность»

Красота кино заключается в способности делать невидимое и молчаливое зримым – так считает Триер. Он воспевает хрупкость семейных уз, оставаясь верным собственному кинематографическому стилю, в котором простота соседствует с визуальной поэзией. В фильме нет фальшивых слащавых интонаций, а эмоционально острые моменты не перегружены трагизмом. Для истории, затрагивающей судьбы трех поколений женщин, травмированных войной, предательством и депрессией, это принципиально важный момент. Выверенный баланс между трагическим и комическим делает фильм своего рода контейнером для бережной и безопасной переработки сложных эмоций. 

Кастинг фильма безупречен: все актеры точно на своих местах. Харизматичный Стеллан Скарсгард в роли Густава Борга, великолепная Ренате Реинсве в роли Норы, актриса Эль Фаннинг в образе наивной и эмпатичной голливудской звезды. Следует отметить и удачный дебют Инги Ибсдоттер Лиллеас. Ее персонаж, младшая сестра Агнес, унаследовала от матери-психотерапевта умение слушать и находить нужные слова. Диалоги Агнес с Норой создают в фильме ту особую атмосферу, которая необходима для внутренней трансформации героев. 

Эль Фаннинг в роли Рейчел Кемп. Кадр из фильма «Сентиментальная ценность»

Мы не знаем, удалось ли примириться Густаву и Норе, преодолели ли они боль и дистанцию непонимания. «Мне хотелось рассказать не о том, возможно ли примирение, а о том, чему учит попытка примириться», – говорит режиссер. Сам же фильм, несомненно, оставляет надежду. Борг снимает кино уже не в доме, а в студии. Нора успешно справляется с новой ролью. А в старом жилище, наконец, заделывают вековую трещину. Вероятно, в нем поселятся новые люди, а значит – и новые истории.

Режиссер Йоаким Триер и актриса Ренате Реинсве на съемках фильма «Сентиментальная ценность»